Сказки, да не для детей.

Пряха из Бездны

В стародавние времена, когда Пелена ещё не пожрала мир, но уже дышала холодом из оврагов, жил в землях Атемрии дровосек. Был он беден, как церковная мышь, и глуп, как пробка, но гордыня его была выше гор Керанхольда. Была у него дочь — красивая, да бледная, с глазами тревожными, ибо знала она, что отец её на язык невоздержан.

Случилось так, что проезжал мимо граф Дарл, хозяин Равенвуда. Человек он был суровый, до золота жадный, а сердце имел черствое, словно та самая «стальная древесина», что росла в его лесах. Захотел дровосек перед господином похвастать и ляпнул, не подумав:

— Есть у меня дочь, милорд, такая искусница, что может простую солому в стальную нить прясть, ту самую, что синим пламенем горит!

Усмехнулся граф, погладил рукоять меча и молвил:

— Искусство это редкое и мне по нраву. Коли правду говоришь — озолочу. А коли лжешь — шкуру с тебя спущу. Веди девку в замок.

Привели бедную девушку в Равенвуд, отвели в башню, где пол был устлан соломой до самого потолка, дали ей веретено и заперли дверь на тяжелый засов.

— Принимайся за работу, — сказал граф через окошко. — Если к утру не спрядешь эту солому в сталь — умрешь.

Осталась девушка одна. Смотрит на солому, а руки трясутся. Как же солому в сталь превратить? Заплакала она, да так горько, что слезы на пол капали. Вдруг слышит — скрипнула половица, потянуло сыростью могильной, и из темного угла, где тени гуще всего, вылез человечек. Ростом с ребенка, а лицо старое, как мох на камне, и глаза светятся мутным светом, словно гнилушки на болоте.

— О чем горюешь, девица? — проскрипел он голосом, похожим на треск сухих веток.

— Велели мне солому в сталь спрясть, а я не умею, — отвечает она сквозь слезы. — Утром казнят меня.

— А что дашь, если я за тебя спряду?

— Ожерелье свое отдам, — сказала девушка и сняла с шеи нитку дешевых бус.

Взял человечек бусы, ухмыльнулся беззубым ртом, сел за веретено — и зажужжало оно: жжж-жжж-жжж. Три раза крутнул — нить готова. Холодная, тяжелая, синим отливает. Так и работал до третьих петухов, пока вся солома сталью не стала. А сам исчез, словно дым.

Утром пришел граф, увидел сталь и глазам не поверил. Но золото лишь разжигает жажду. Повел он девушку в покой побольше, соломы там было вдвое выше.

— Спрядешь за ночь — жить будешь, — сказал он. — А нет — так и отца твоего, и тебя псам скормлю.

Снова плачет девушка, снова является человечек из сырого угла.

— Что дашь мне нынче?

— Перстень с пальца, память матери, — рыдает она.

Взял он перстень и снова зажужжало веретено. К утру лежала гора стальной пряжи, холодной, как лед.

Обрадовался граф, но мало ему. Отвел девушку в огромный амбар, доверху набитый соломой.

— Спрядешь это за ночь — станешь моей женой, графиней Равенвуда. А не спрядешь — не сносить тебе головы.

Осталась девушка одна, и в третий раз явился человечек.

— Нечего мне больше дать тебе, — сказала она, опустив руки.

Посмотрел на неё карлик, и глаза его полыхнули зелёным огнем.

— Есть у тебя то, чего пока нет. Обещай мне отдать первенца, что родится у тебя, когда станешь графиней.

Подумала девушка: «Кто знает, что будет? Может, и не рожу вовсе, а сейчас смерть у порога стоит». И дала клятву страшную.

Спрял человечек солому, а наутро граф, увидев богатство несметное, сыграл свадьбу.

Год прошел, другой пошел. Родила королева сына, красивого и крепкого. О человечке том страшном она и думать забыла. Но в одну из ночей, когда туман за окном стоял стеной, вдруг распахнулась дверь без скрипа, и вошел он.

— Ну, госпожа графиня, отдавай долг.

Испугалась мать, прижала дитя к груди, стала предлагать все сокровища Равенвуда, лишь бы не трогал он сына.

— Нет, — сказал карлик, и голос его был как скрежет железа по стеклу. — Живое мне дороже всех сокровищ мертвых. Но жаль мне тебя. Даю тебе три дня. Угадаешь имя мое — оставишь сына. Не угадаешь — заберу его в Туман, и станет он таким же, как я.

Всю ночь думала графиня, гонцов во все концы разослала узнавать имена редкие. На первую ночь называла она: Каспар, Мельхиор, Бальцер… Но на каждое имя карлик лишь скалился:

— Не так меня звать!

На второй день узнала она имена соседних народов, странные и грубые.

— Может, зовут тебя Костяная Нога? Или Ледяное Брюхо? Или Жрать-Хочу?

Но он лишь прыгал на одной ноге и хихикал:

— Не так меня звать!

На третий день, в отчаянии, сама графиня, переодетая в платье служанки, пошла в самый тёмный и сырой лес у подножия крепости, туда, где даже до Пелены любил клубиться туман. И там, меж корней древнего дуба, она увидела странное зрелище. Тот самый человечек плясал у костра из синих, холодных огней и нараспев припевал:

«Никто не знает, никто не ведает,

Чем нынче дух мой пообедает!

Заберу дитя у матери я,

Пусть плачет вся Атемрия!

Я не черт, не пес, не лиса,

Зовусь я Ту’Фен’Са!»

Услышала это графиня, и сердце её забилось от надежды и ужаса, ибо имя это пахло серой и древним злом.

Настала ночь. Явился человечек, руки потирает, глаза горят.

— Ну, госпожа, каково мое имя?

Спросила она сперва:

— Может, зовут тебя Кунц?

— Нет!

— Может, зовут тебя Хайнц?

— Нет!

— Так может быть, имя твое… Ту’Фен’Са?

Завизжал карлик так, что стекла в окнах треснули.

— Это тебе сама Бездна подсказала! Это тебе сама Бездна подсказала! — заорал он в ярости.

И со злости топнул он правой ногой так глубоко в землю, что ушел в неё по самый пояс. Тогда ухватил он левую ногу обеими руками и в бешенстве разорвал сам себя надвое, брызнув черной жижей вместо крови.

В тот же миг налетел ветер, распахнул окна, и клочья тумана, что остались от карлика, унесло прочь. Ребенок был спасен. Но в полу, там, где топнул он ногой, осталась черная дыра. Сколько плотники ни забивали её досками, сколько каменщики ни заливали раствором — всё гнило и проваливалось. И по сей день в Равенвуде, в той самой башне, тянет из пола ледяным сквозняком, и слышится в вое ветра злобный шепот, ищущий новых детей.

Мораль:

Не заключай сделок с тем, что приходит из Тумана, ибо цена всегда будет выше, чем ты думаешь. А если уж заключил — знай, что зло не исчезает бесследно, оно лишь ждет, когда ты забудешь запереть дверь.

Древо Скорби

Давно это было, когда в лесах Валахии ещё можно было встретить оленя, не тронутого мутацией, а Пелена лишь лизала пороги домов, но не входила внутрь. Жил в уединенном поместье богатый, но набожный человек. Молился он Восходящему день и ночь, прося наследника.

Первая жена его была кроткой женщиной. Однажды зимой, стоя под черным, скрюченным деревом во дворе — то было не простое дерево, а старый терновник, корни которого пили воду из подземных жил, отравленных Бездной, — чистила она яблоко. Порезала палец, и капли крови упали на снег. Вздохнула она и сказала:

— Ах, если бы был у меня ребенок, красный, как кровь, и белый, как этот снег!

И пока она говорила, Туман вокруг дерева сгустился, и почудилось ей, что кто-то шепнул: «Будет».

Через девять месяцев родила она сына, белого как снег и румяного как кровь. Но сама умерла в тот же час. Похоронили её под тем самым терновником, и Туман всегда клубился у его корней.

Взял вдовец вторую жену — женщину из рода валахийцев, суровую и жесткую. Родила она ему дочь, Марлен. Дочь свою она любила безумно, а пасынка ненавидела. Каждый раз, глядя на него, думала она: «Он стоит между моим ребенком и наследством. Если бы не он, всё досталось бы Марлен».

А Пелена, что подступала к дому всё ближе, нашептывала ей в уши злые мысли, разжигая ненависть до безумия.

Однажды вернулся мальчик из школы, а мачеха стояла у огромного сундука с кованой крышкой, где хранились зимние яблоки.

— Матушка, — сказал мальчик, — можно мне яблоко?

Посмотрела она на него, и глаза её стали холодными, как у мертвой рыбы.

— Конечно, дитя, — сказала она ласково, но внутри неё всё клокотало. — Полезай в сундук, выбери самое спелое.

Мальчик наклонился над сундуком, и тут дьявол толкнул мачеху под руку. Она с силой захлопнула тяжелую крышку. Острый железный замок сработал как гильотина — голова мальчика отлетела и упала среди красных яблок.

Охватил мачеху ужас. Не от раскаяния, а от страха перед мужем.

— Что же делать? — шептала она.

Взяла она белый платок, приставила голову к шее и туго-натуго привязала, чтобы шрама не было видно. Усадила мертвого мальчика на стул у двери, а в руки дала яблоко.

Пришла на кухню маленькая Марлен.

— Матушка, — говорит, — братец сидит у двери, весь бледный, и яблоко держит. Я попросила у него кусочек, а он молчит и смотрит страшно.

— Пойди, — говорит мачеха, помешивая котел, — и попроси ещё раз. А если не ответит — дай ему затрещину.

Пошла Марлен, попросила яблоко. Брат молчит. Ударила она его легонько по уху — голова и отвалилась. Завизжала Марлен, заплакала, прибежала к матери:

— Я брата убила! Я ему голову оторвала!

— Тише! — шикнула мачеха, а глаза её блестели безумием. — Что сделано, того не воротишь. Отца дома нет, мы должны спрятать следы. Сварим из него похлебку.

Взяла мачеха топор, разрубила пасынка на куски и бросила в котел. Марлен стояла рядом и плакала так горько, что слезы её падали в варево, и соли добавлять не пришлось.

Вернулся отец домой, сел за стол.

— А где же сын мой? — спросил он.

— Он ушел к дяде в Керанхольд, — соврала мачеха, ставя на стол огромное блюдо с мясом в густом черном соусе.

— Жаль, что не простился, — вздохнул отец и начал есть.

Ел он жадно, словно голод Бездны напал на него. Чем больше ел, тем больше хотелось.

— Какая славная еда! — говорил он, бросая кости под стол. — Дайте мне ещё, ничего не оставляйте!

Марлен же собирала косточки из-под стола, заворачивала их в свой лучший шелковый платок. Когда все уснули, вынесла она сверток во двор и положила под корни черного терновника, где лежала первая жена.

И как только положила — стало ей легко на душе. Терновник зашумел, ветви его затряслись, Туман вокруг сгустился в плотное облако. Из середины облака вырвалось синее пламя, и вылетела из него птица. Но не простая птица, а создание Пелены — с перьями, острыми как иглы, и глазами, горящими потусторонним огнем.

Взмыла птица в небо и запела песню, от которой кровь стыла в жилах:

«Мать меня убила,

Отец меня пожрал,

Сестрица Марлен кости собрала,

В шелка их завернула,

Под Древом схоронила.

Кывит! Кывит! Я дух из Тумана!»

Полетела птица к кузнецу, что ковал оружие против исчадий. Пропела песню. Кузнец так заслушался, что молот уронил.

— Спой ещё раз, пташка! — попросил он. — А я дам тебе золотую цепь, что для графа ковал.

Спела птица, схватила цепь и полетела дальше.

Прилетела к башмачнику. Спела песню. Башмачник от ужаса и восторга отдал ей пару сапог из красной кожи, сшитых для самого короля Атемрии.

Прилетела к мельникам, что тесали огромный жернов для мельницы.

— Отец меня пожрал… — пела птица.

Мельники бросили работу.

— Спой ещё! — кричали они, завороженные голосом Бездны. — Мы отдадим тебе этот жернов!

Спела птица, продела голову в дыру жернова, взмахнула мощными крыльями и понесла тяжелый камень к дому отца.

В доме отец сказал:

— Как легко стало на душе! Будто старый друг вернулся.

А мачеха дрожала:

— А мне страшно. Будто гроза собирается, и пахнет сырой землей и старой кровью.

Тут птица села на крышу и запела:

«Мать меня убила...»

Отец выбежал на крыльцо:

— Погляди, какая птица!

Птица сбросила ему золотую цепь, и та легла ему на шею, как ожерелье.

Выбежала Марлен. Птица сбросила ей красные сапожки. Обула их девочка и заплясала от радости.

Мачеха же сидела дома, зажав уши. Ей казалось, что внутри неё горит огонь, а в жилах течет кипящая смола.

— Не могу больше! — закричала она. — Выйду, может, свежий воздух мне поможет!

Только переступила она порог, как птица разжала когти. Огромный мельничный жернов рухнул вниз.

Раздался хруст, чавканье и грохот. Мачеху раздавило в кровавую кашу, так что и хоронить было нечего.

Отец и Марлен выбежали на шум. Из-под камня поднимался густой, сизый дым. А когда дым рассеялся, на месте, где была птица, стоял мальчик.

Был он бледен, как полотно, а на шее его виднелась тонкая красная полоса. Взял он отца за руку, а сестру за другую.

— Пойдемте обедать, — сказал он тихо.

И вошли они в дом, и сели за стол. И говорят люди, что с тех пор в том доме никогда не гас свет, а мальчик тот никогда не улыбался, и даже самые страшные твари Пелены обходили их жилище стороной, чуя в нем силу, более древнюю и голодную, чем они сами.

Мораль:

Грехи, совершенные в тайне, всегда находят путь наружу